Новый пост
Свободная
история

Сергей Прокофьев

Композитор, как и поэт, ваятель, живописец, призван служить человеку и народ. Он должен украшать человеческую жизнь и защищать ее.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Сегодня я играл мой 1-й Концерт с ФительбергомГжегож Фительберг — польский композитор, дирижер, скрипач. в летних концертах Музыкальной драмы. Несмотря на то, что в этот день были мрачные сведения с фронта и настроение публики было подавленное, мой концерт оживил зал. Мне самому не хотелось играть, но я решил, что надо взять себя в руки и заставить публику оживиться. Если в моей музыке есть сила, то она должна победить тревожное настроение. Так и случилось. Публика горячо аплодировала и я бисировал «Мимолётностями». Фительберг и некоторые из директоров Музыкальной драмы расспрашивали меня про «Игрока», но недостаточно интенсивно. Фительберг задал вопрос, могу ли разучить его с певцом, чтобы затем попробовать с оркестром. Я ответил, что не могу: требуется слишком много времени и сил.

Приехав в успокоившийся Петроград и начав мои шаги к получению от Керенского обещанной бумаги, я сразу убедился, что положение определенно ухудшилось. Дело в том, что Горький, в лице своей газеты «Новая жизнь», явно принял сторону большевистского движения, и теперь, когда это движение в Петрограде было подавлено, но гибельно отразилось на нашем фронте, его, Горького, стали забрасывать грязью и обвинять чуть ли не в предательстве России Германии. Ясно несомненно, что Горький чист, и если теперь и ратовал о мире и о большевиках, то потому, что он идеалист, но другие были иного мнения, а Керенский был в негодовании на него. 

В этом месяце предполагал навестить маму в Ессентуках, куда звал меня и ВеринВерин (настоящее имя Борис Башкиров) — поэт, шахматист, меценат., собиравшийся ехать лечить свой нерв и уже снявший там дачку с лишней комнатой для меня. Я скучаю, если в течение лета не побываю на настоящем юге, и охотно предполагал провести в Ессентуках недели три. А черное южное небо, с не по-северному сияющими звездами, было так заманчиво для моих астрономических увлечений! Для того чтобы выехать из Петрограда и его окрестностей, надо было привести в порядок мои воинские дела, и вот за этим я теперь и отправился в Петроград. Хотя мне и хотелось в Ессентуки, но мое имение мне так нравилось в последний раз, что было даже жалко его покидать.

Утром я по телефону узнал, что на Невском сейчас тихо: большевики, продемонстрировав до поздней ночи, отдыхали. Я решил использовать их отдых и отправился на Невский. Некоторые магазины были открыты. Я купил английских папирос, омаров, книгу Куно ФишераНемецкий историк философии. о Канте и отправился на Николаевский вокзал. Я уехал в час, а полвторого большевики проснулись, и по всему Невскому пошла оживленная перепалка. Между тем я благополучно приехал в мое Саблино, которое прямо очаровало меня своим глубоким покоем, миром, тишиной, солнцем, голубым небом и цветами. Я с наслаждением погрузился в инструментовку финала Концерта и в доканчивание сочинения симфонии. В антрактах я гулял по живописной местности, окружающей мою дачу, закуривал мои папиросы, раскупорил омары. Разрезал Куно Фишера и погрузился в мудрость Канта. Так спокойно живу я в тридцати верстах от Петрограда, в котором стреляют и громят.

Вернулся в Петроград и обедал с Борисом ВеринымВерин (настоящее имя Борис Башкиров) — поэт, шахматист, меценат. у «Контана», где нарядно и оживленно и где, несмотря на продовольственный кризис, отлично кормят. Правда, цены безумные, но и цена деньгам с каждым днем становится дешевле, — так зачем же их беречь? Когда вечером мы шли по улицам, то оказались свидетелями неожиданных явлений: на улицах было шумно, маршировали солдаты с ружьями, шли толпы с плакатами «Долой министров-капиталистов», на наших глазах останавливали частные автомобили, владельцам предлагали выйти и вместо них устанавливали пулеметы. Словом, как по мановению волшебного жезла, улицы в один момент приняли вид первых дней революции. Читать далее

Я отправился в Териоки к Борису ЗахаровуБорис Захаров — пианист, друг Прокофьева. Был женат на скрипачке Цецилии Ганзен., который с женой и новорожденной дочкой жил там безвыездно все лето, окруженный сестрами, женами братьев и великим множеством детей младшего возраста. И было видно, как Борис, некогда пробившийся в высоты, теперь, правда, несколько снизившийся, совершенно захлебывается в этом болоте мещанства и каждодневности. Детский питомник! Пеленки и манная каша! Разговоры о коровах и огурцах! Дороговизне пуговиц и кухарок! Какой ужас! Это жизнь артиста… И видно было, как мертвая вода заливала всю обширную дачу. Когда я приехал, то на меня накинулись и целый день играли в азартные игры, и это была единственная пульсация жизни. А когда я, в конце концов, выиграл сто рублей (результаты наших игр всегда колебались между пятьюдесятью и ста пятьюдесятью рублями), то его сестра проговорила:

— Борис! Борис! Он вечно приедет и выиграет! Читать далее

Сегодня, когда я лег спать, но не спалось, мне стало казаться, что после смерти все же крайне неприятно быть заколоченным в гроб и отправленным под землю. Но быть сожженным тоже досадно и крайне глупо стоять в баночке в виде пепла. Я решил, что завещаю мой скелет в музей, дабы меня там поставили под стекло. У ног будет надпись: «Друзья, мне приятно, что вы здесь».

Конец месяца я провел в имении, где царствовали чудесные солнечные дни. Луга, которых здесь было много, так как протекала речка Тосна, пестрели множеством цветов, лиловых, фиолетовых, желтых, белых — сплошной цветочный ковер. Я вспомнил мои познания в ботанике, которой старательно просвещал меня отец, и жалел, что нет под рукой книжки МаевскогоПетр Маевский (1851–1892) — ботаник, автор справочника «Флора Средней России»., по которой можно было определять названия цветов.

На улицах Петрограда снова поднялся шум и оживление, пошли толпы со знаменами — русские войска перешли в наступление. Я радуюсь, что так. Можно хоть французам и англичанам в глаза взглянуть!

Позвонил ГорькомуПисатель, издатель и узнал, что ему сообщил адъютант КеренскогоПредседатель Временного правительства, что «все будет сделано». Таким образом, хотя никаких бумаг на руках еще не было, но было слово военного министра, можно было праздновать мое освобождение. Я очень гордился этим и писал маме, что это являлось «открытым признанием государством моих заслуг перед русским искусством».

В имении полный расцвет. Поля оделись цветами, солнце грело и жгло, все окна в моей даче были раскрыты настежь рукой заботливой хозяйки. В полдень над цветами кружилось такое множество пчел и шмелей, что положительно не было возможности гулять по полям. Я с необычайным удовольствием вновь расположился в моем просторном помещении. Читать далее

Я не совсем знал, что меня ждет, и решил вручить мою судьбу БенуаХудожник, критик, один из основателей объединения «Мир искусства», который был в Петрограде и очень звал меня к себе. Бенуа страшно всполошился и зазвонил ГорькомуПисатель, издатель по телефону. Горький, с тех пор как на Масленице мы с ним выступали у Добычиной и он услышал «Сарказмы», считает меня очень хорошим композитором и чрезвычайно хорошо ко мне относится. Будучи в душе пацифистом, он особенно болезненно относился к посылке на фронт людей искусства и в данную минуту хлопотал об освобождении целой партии художников. В ответ на телефон Бенуа он сказал, чтобы я зашел к нему — он даст мне письмо к КеренскомуПредседатель Временного правительства с просьбой.

Попав вторично в Пермь, я сел в поезд и после трех суток ужасного пути вернулся в Петроград. Едва я более или менее прилично устроился в переполненном публикой и солдатами вагоне, как у него сломалась ось, и пришлось выселяться куда попало. Я отправился в вагон бывших политических, которые ныне возвращались из Сибири в Петроград. В вагоне было относительно свободно, но эти — к моему удивлению — очерствелые и озлобленные люди ни за что не хотели пустить меня в их купе, говоря, что они в свое время достаточно натерпелись лишений и беспокойств. Читать далее

Приехав в Пермь, я по рекомендации контролера, уроженца берегов Камы и горячего любителя своей родины, отправился дальше вверх по Каме и по Вишере, где берега еще красивее, до городишки Чердыни (замечательной лишь тем, что ее жителей зовут «чердаками»), а затем вернулся в Пермь. Очень мне понравилась легенда про город Оханск. Когда дьявол искушал Иисуса Христа, то он показал ему красоты всего мира, но город Оханск прикрыл кончиком своего хвоста, чтобы Иисус Христос не видал такой мерзости.

Большую часть времени проводил время один, то глядя на берег, то обдумывая инструментовку скрипичного концерта, то читая. Читал я какую-то итальянскую книжку, чтобы вспомнить язык, затем прочел два проходных романа, но главным чтением была «Парерга» и «Паралипомена» Шопенгауэра. Это чтение имело для меня большое значение. Особенно привлекли мое внимание блестящая глава о славе и тонкая — о физиономике. Благодаря Шопенгауэру я философски отнесся и к тревожному известию из газеты: Читать далее

Возраст: 26
Живет в: Петроград
Профессия: композитор

В этот день:

+11
В Петрограде
+11
В Москве