Новый пост
Свободная
история

Анна Вырубова

Моя вера помогла мне перенести все те ужасы, обиды и оскорбления, которые, как испытание, Бог послал мне.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Мы здоровы — я очень страдала зубами, и нерв в лице. Теперь приехал КострицкийСергей Кострицкий — зубной врач членов императорской семьи.. Нас лечит. Много о вас говорим. В Крыму ужасно жить теперь. ОльгаСестра императора Николая II страшно счастлива со своим маленьким Тихоном, сама его кормит. Няни у них нет, так что она и Н.А. все сами делают. Живут все в Ай-Тодор. ДробязгинСергей Дробязгин (1868–1917) — генерал-майор, командир кавалерийской бригады. умер от рака. Где бедная, бедная Е.В.Екатерина Сухомлинова — жена бывшего военного министра Владимира Сухомлинова., как за них страдаешь и молишься. Это единственное, что всегда и везде можно. Погода не особенная; последнее время не выхожу, так как сердце себя нехорошо ведет. Сколько утешений в чтении Библии. Я теперь много с детьми читаю и думаю, что ты, дорогая, тоже. Нежно целую и благословляю родное, любимое дитя. Мы все вас целуем, пишите. Господь Бог сохранит и подкрепит. Сердце полно, но слова слабые. Всем сердцем ваша.

Милая, дорогая моя, — все время тебя вспоминаем и все тяжелое, которое ты испытала, помоги тебе Бог и вперед. Как больное сердце и ноги? Надеемся говеть, как всегда, если позволят. Занятия опять начались, и с GibbsЧарльз Сидней Гиббс — учитель английского детей Николая II. Последовал в ссылку за царской семьей. так рады наконец! Все здоровы. Чудное солнце; все время сижу! на дворе за этим забором и работаю. Кланяюсь батюшке Досифею, докторам и Жуку. Горячо целую тебя. Храни Бог.

Не зная, какие новые обвинения меня ожидают, я сперва поехала в Следственную комиссию, где сказали, что дело мое окончено, и велели ехать в Министерство внутренних дел. Вошла в кабинет, где какой-то бритый мужчина начал длинную речь о том, что правительство пока высылку за границу отменяет, но что мы будем под надзором милиционеров.

День прошел, как обыкновенно: грязный Степан приносил обед. В 6 часов сидела с сестрой милосердия, которая ежедневно навещала меня, когда вошли Шейман и Островский. Первый предложил мне одеться и идти за ними, сестре же велел уложить мои вещи и идти на пароход. Все это было делом минуты. Повыскакивали из камер мои спутники, он что-то им объяснил, подписал бумагу, которую принесли офицеры, и мы прошли на двор, где стояли два солдата, приехавшие с ним. Мы быстро пошли по дороге, ведущей мимо стройки по направлению к берегу; пока караул успел опомниться, нас уже не было. У берега между камней была запрятана небольшая моторная лодка. Шейман и один из солдат подняли меня в лодку, вскочили, у машины я увидела матроса — одного из членов Областного Комитета. Он завел мотор, Островский стал к рулю, Шейман же стоял на носу. Я же мало что соображала, сидя между двумя солдатами. «Лягте все», — скомандовал Шейман: мы проезжали под пешеходным мостом. Затем они стали ловить багром флаг, который потеряли, подъезжая к Свеаборгу. Наконец мотор застучал, и мы полетели. Читать далее

В Петрограде был какой-то «Съезд Советов», и ожидалась перемена правительства. В случае ухода Керенскогопремьер-министр матросы решили нас отпустить. Шейман вернулся из Петрограда, зашел к нам и, придя в мою камеру, сказал, что Луначарскийбольшевик и Троцкийпредседатель Петроградского совета приказали, чтобы освободили заключенных Временного правительства. С Шейманом также говорил доктор МанухинВрач Чрезвычайной следственной комиссии, что сегодня вечером, во-первых, будет закрытое заседание президиума Областного комитета и они предложат вопрос о нашем освобождении; если пройдет, то на днях этот вопрос он предложит на общем собрании, где будут участвовать человек 800 из судовых команд, но что он решил лично меня перевести завтра в лазарет. Вечером мы пили чай в дежурной комнате офицеров; позвонил телефон, позвали меня, сказали, что президиум постановил нас отпустить.

Двое нар, деревянный столик, высокое окно с решеткой и непролазная грязь повсюду. Эрика и я улеглись на доски, свернув пальто под голову. Утром проснулись от невыносимой боли в спине, затекла голова, и мы чихали от пыли, которой наглотались за ночь… Нельзя себе вообразить уборную, куда мы ходили в сопровождении часового: для караула и заключенных была одна и та же уборная. Пищу нам приносили из офицерского собрания: все было вкусно. Платили за обед и ужин по 10 рублей в день... Читать далее

Прекрасная погода. Получила известие, что Аню ВырубовуЛучшая подруга императрицы вместе с другими должны были довести до границы, а затем она должна была продолжить путь в Швецию. В дороге она была задержана, доставлена в Гельсингфорс, посажена на «Полярную звезду», через несколько дней помещена в Свеаборг (крепость).

Островский (начальник охраны), молодой человек лет 18-ти со злыми глазами и нахальным выражением, а также несколько членов совета и объявили, что все арестованные отправляются в тюрьму в Свеаборгскую крепость, сопровождающие же их по собственному желанию могут быть свободны. Спустились по скользкому трапу и помчались в большой моторной лодке в неизвестность Крепость Свеаборг расположена на нескольких маленьких островах в заливе, недалеко от Гельсингфорса. Залив этот зимой совсем замерзает, летом же острова эти покрыты зеленью и служат местом прогулки для обывателей Гельсингфорса.

К ночи мы подъехали к Гельсингфорсу. Самое же страшное было, когда мы вышли на площадь перед вокзалом. Тысяч шестнадцать народу — и надо было среди них дойти до автомобиля. Ужасно слышать безумные крики людей, требующих вашей крови… Но Господь чудом спас меня… Читать далее

Эмигранты-роялисты

Сегодня с поездом 7 ч. 40 мин. утра по Финляндской железной дороге выехала за границу первая партия русских эмигрантов-роялистов. За час до отхода поезда в зале 1-го класса собрались предназначенные к высылке: Манасевич-Мануйлов, доктор Бадмаев, ВырубоваЛучшая подруга императрицы, Юскевич-Красковский и др. Комната, где собрались эмигранты, охранялась караулом. Высылаемым предоставлено отдельное купе 2-го класса. До Торнео эмигрантский поезд сопровождается специальным военным караулом. Каждому эмигранту разрешено было взять с собой 3000 рублей.

Утро холодное и дождливое, на душе невыразимо тяжело. На станцию поехали в двух автомобилях, причем милиционеры предупредили ехать полным ходом, так как по дороге могли быть неприятности. Мы приехали первыми на вокзал, в зале 1-го класса ожидали спутников. Дорогим родителям разрешили проводить меня до Терриок. Вагон наш был первый от паровоза. В 7 часов утра поезд тронулся — я залилась слезами. Читать далее

Появилось сообщение во всех газетах, что меня высылают за границу; указан был день и час. Близкие мои волновались, говоря, что это провокация. Последнюю ночь мои родители провели со мной, из нас никто не спал.

Как только я легла спать, в 11 часов явился от Керенскогопремьер-министр комиссар с двумя «адъютантами», потребовав, чтобы я встала и прочла бумагу. Я накинула халат и вышла к ним. Встретила трех господ, по виду евреев; они сказали, что я как контрреволюционерка высылаюсь в 24 часа за границу. Я совладала с собой, хотя рука дрожала, когда подписывала бумагу; они иронически следили за мной. Я обратилась к ним с просьбой отложить отъезд на 24 часа, так как фактически не могла в этот срок собраться: у меня не было ни денег, ни разрешения взять кого-нибудь с собой. Ко мне как опасной контрреволюционерке приставили милиционеров. Заведующий моим лазаретом Решетников и сестра милосердия Веселова вызвались ехать со мной.

Дорогая моя мученица, я не могу писать, сердце слишком полно, я люблю тебя, мы любим тебя, благодарим тебя и благословляем и преклоняемся перед тобой — целуем рану на лбу и глаза, полные страдания. Я не могу найти слова, но ты все знаешь, и я знаю все, расстояние не меняет нашу любовь — души наши всегда вместе, и через страдание мы понимаем еще больше друг друга. Мои все здоровы, целуют тебя, благословляют, и молимся за тебя без конца. Читать далее

Пришла телеграмма из прокуратуры, чтобы кто-нибудь из моих родных приехал за получением бумаги на мое освобождение. Какое необъяснимое счастье — свобода... Какая радость эти первые дни двигаться по комнатам, сидеть на балкончике, смотреть на проходящую и проезжающую публику. А главное — посещать храмы: я объездила все родные церкви. Иногда ездила с родителями или с кем-нибудь из моего лазарета в Удельный лес или на Лахту — не могла надышаться и налюбоваться природой.