Новый пост
Свободная
история

Константин Паустовский

С детских лет мне хотелось увидеть и испытать все, что только может увидеть и испытать человек.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Из всех «энесовНародные социалисты.», работавших в редакции, мы, газетная молодежь, подружились только с писателем Михаилом ОсоргинымМихаил Осоргин (1878–1942) — писатель, журналист, масон. Входил в комиссию по разработке архивов и политических дел в Москве. В 1922 году выслан из России.. Он вернулся из эмиграции, был растерян и с трудом разбирался в событиях. Эта растерянность отражалась даже в его глазах, болезненных и светлых. Со всеми он был снисходителен и ласков, всем и всему верил. В его облике, даже в утомленном голосе, сквозила сдержанная грусть. Он тосковал по Италии, где провел много лет. В России он жил как бы спросонок. Читать далее

От меня, как и от других репортеров, редакция «Власти народа» не требовала тенденциозности — то было дело статейщиков и «передовиков». Я напропалую жил бессонной газетной жизнью среди крупных и малых событий, сенсаций, диспутов, массовых революционных действий на площадях, демонстраций и уличных перестрелок.

В Москве я поселился в двухэтажном доме у Никитских ворот. Дом этот выходил на три улицы: Тверской бульвар, Большую Никитскую и Леонтьевский переулок. С четвертой стороны он был вплотную прижат к глухой стене — брандмауэру шестиэтажного дома.

Работает репортером в газете «Власть народа»

Мама взяла с меня слово, что я вернусь следующей весной. Когда я уезжал, Полесье стояло в сухой желтой листве и мягких туманах. Через неделю после моего отъезда неизвестная банда налетела на скит, перерыла кельи в поисках серебра, расстреляла монахов и подожгла церковь. Но церковь была сложена из окаменелых бревен и потому только обуглилась, но не сгорела.

Газет не было, за ними надо было ездить на хромой лошади в Чернобыль. Я успел туда съездить один только раз и привез  в Копань известие о корниловском мятеже и о том, что немцы перешли в наступление и заняли Ригу. Но второй  раз мама  не отпустила меня в Чернобыль. В лесах появилась какая-то банда — не то белые пленные австрийцы, не то выпущенные из тюрьмы арестанты. Банду эту никто не видел, но все встревожились.

Керенский Председатель Временного правительстваметался по стране, стараясь своим экстатическим красноречием сколотить Россию. Я много раз видел этого человека с лимонного цвета припухшим лицом, багровыми веками и ежиком редких сероватых волос. Он ходил стремительно, заставляя адъютантов бежать за собой. Больная рука на черной перевязи была засунута за борт помятого френча. Френч лежал складками на животе. Коричневые лакированные краги на длинных тонких ногах поскрипывали и поблескивали. От него тянуло валерьянкой, как от мнительной дамы. Этот запах, напоминавший затхлый воздух зажитых и старомодных квартир, разоблачал его. Читать далее

Как все это осмыслить? Как понять? Как найти в этом хаосе ту ясность, без которой ничего нельзя сделать подлинного и ценного? И как объяснить самому себе то состояние, что делает человека одновременно и приверженцем революции, последователем великих передовых идей, и собеседником Гейне, и современником древней Руси, поющей здесь, в скиту, дребезжащими голосами о том, что человек заслужил райское блаженство «и ныне и присно и во веки веков».

В сумерки мама виноватым голосом заметила, что сейчас совершенно невозможно достать керосина — его нет даже в Чернобыле — и потому они с Галей сидят по вечерам при лучине. До тех пор я никогда не видел лучины. Ее яркий багровый огонь мне даже понравился. Мама, перебирая сухими, огрубевшими от земли пальцами бахрому на платке, неуверенно сказала:
 
— Как бы хорошо было, Костик, если бы ты остался здесь с нами совсем. Так опасно теперь разлучаться. Мы бы прожили. Правда, на картошке и сале, но зато все вместе. Как ты думаешь, Костик? Читать далее

Мама жила с сестрой Галей в Полесье, невдалеке от городка Чернобыля. Там у моей киевской тетушки Веры была небольшая усадьба Копань, и мама согласилась жить в Копани и вести скудное тамошнее хозяйство. Мама любила возиться с землей. Одно время она даже мечтала сделать меня агрономом. Мама, увидев меня, сдержала слезы. Только губы у нее задрожали и осекся голос. Но тут же она обняла меня, прижалась седой головой к моему плечу и долго стояла неподвижно и молча, глотая слезы. Она никогда еще так не обнимала меня, как старшего, как защитника, как единственную опору в ее неудачливой жизни. Читать далее

Из Чернобыля надо было ехать сорок верст на лошадях через сосновые леса и сыпучие пески. Лошади  брели шагом. Поскрипывали колеса, от старой сбруи пахло дегтем. Возница — маленький «дядько» в худой коричневой свитке — все спрашивал: Читать далее

До Чернобыля я плыл по Днепру и Припяти на маленьком облупленном пароходе «Володя». Это был очень старательный пароход. Изредка капитан — седоусый украинец с красным бантом на груди — подымался на мостик и говорил, посмеиваясь, в машинное отделение:

— А ну, «Володя»! Жми! Старайся для революции! Читать далее

Я ехал через Киев. Он, так же как и Москва, ключом кипел на митингах. Только вместо  «долой!» и «ура!» здесь кричали «геть!» и «слава!», а вместо марсельезы пели «Заповит» Шевченко и «Ще не вмерла Украина».

Я решил поехать на осень к матери. Я вымотался в Москве. За все это время я ничего не успел прочесть, кроме множества наспех отпечатанных на газетной бумаге политических брошюр, отражавших непримиримую схватку партий. Я мечтал как о чем-то несбыточном о возможности перечитать «Войну и мир» Толстого. Мне казалось, что этот роман написан два века назад.

Прошло уже четыре месяца с начала революции, но возбуждение не затихало. Тревога все так же томила сердца.