Новый пост
Свободная
история
Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Милый Макс, спасибо нежное за горячее отношение к моему переводу в Крым. Маркс мне уже ответил очень любезным письмом и дал нужную справку. Но в Москве мне чинят препятствия, и верно с переводом ничего не выйдет. Может быть, так и нужно. Я сейчас так болен Россией, так оскорблен за нее, что боюсь — Крым будет невыносим. Только теперь почувствовал, до чего Россия крепка во мне. БальмонтПоэт сразу победил меня своим пламенным отношением к тому, что происходит. С очень многими не могу говорить. Мало кто понимает, что не мы в России, а Россия в нас. Обнимаю тебя и люблю.

Дорогой Макс, убеди СережуЛитератор, офицер взять отпуск и поехать в Коктебель. Он этим бредит, но сейчас у него какое-то расслабление воли, никак не может решиться. Чувствует он себя отвратительно, в Москве сыро, промозгло, голодно. Отпуск ему, конечно, дадут. Напиши ему, Максинька! Тогда и я поеду, — в Феодосию, с детьми. А то я боюсь оставлять его здесь в таком сомнительном состоянии. Я страшно устала, дошла до того, что пишу открытки. Просыпаюсь с душевной тошнотой, день, как гора. — Целую тебя и Пра. Напиши Сереже, а то — боюсь — поезда встанут.

Признан неспособным к военной службе без зачисления в ополчение

Дорогой Валерий, из слов Тихонова, жившего это лето у нас на даче, я понял, что Вы несколько изменили сами свой взгляд на необходимость исключительно рифмованных переводов Верхарна и склоняетесь отчасти к моему методу переводов: свободным стихом без рифм. Если это так, то те препятствия, что были весною к моему деятельному участию в работе над собранием стихотворений Верхарна, отпадают, и я с большим удовольствием взялся бы за эту работу именно теперь: сейчас у меня есть и время, и охота. Моя книжка Верхарна выйдет в скором времени в издательстве «Творчество». Читать далее

Дорогой Макс, я еду с детьми в Феодосию. В Москве голод и — скоро — холод, все уговаривают ехать. Значит, скоро увидимся. Милый Макс, спасибо за письмо и стихи. У меня как раз был БальмонтПоэт, вместе читали. Макс, необходимо употребить твой последний ход, потому что в Москве переход из одной части в другую — воспрещен. Но с твоим ходом это вполне возможно. Причина: здоровье. Сережа блестящее подтверждение. Макс, поцелуй за меня Пра, скоро увидимся. Пишу Асе, чтоб искала мне квартиру. Недели через 2 буду в Феодосии.

По словам ГорькогоПисатель, издатель, только что приехавшего в Коктебель, стал вопрос о введении смертной казни в тылу со стороны СавинковаРеволюционер, публицист, а со стороны КеренскогоПредседатель Временного правительства — желание отменить казнь снова. Но так как введение казни есть в сущности отмена самосуда (т. е. смертной же казни за ничтожные, в сущности, проступки), то, конечно, она будет введена рано или поздно; самое страшное в революциях — это чувствительность: она приносит всегда в итоге самые кровавые плоды. Читать далее

Милый Макс, оказывается — надо сделать поправку. Сережа говорит, что в крепостной артиллерии слишком безопасно, что он хочет в тяжелую. (Я о крепостной написала тебе с чужих слов, не знала разницы.) Если ты еще ничего не предпринимал, говори — в тяжелую, если дело уже сделано и неловко менять — оставь так, как есть. Значит, судьба. Сереже очень хочется в Феодосию, он говорит, что там есть тяжелая артиллерия. Читать далее

Дорогой Макс, у меня к тебе огромная просьба: устрой СережуЛитератор, офицер в артиллерию, на юг. (Через генерала Маркса?) Лучше всего в крепостную артиллерию, если это невозможно — в тяжелую. (Сначала говори о крепостной. Лучше всего бы — в Севастополь.) Сейчас Сережа в Москве, в 56 пехотном запасном полку. Лицо, к которому ты обратишься, само укажет тебе на форму перехода. Только, Макс, умоляю тебя — не откладывай.

— Пишу с согласия Сережи —
Жду ответа. Целую тебя и Пра.

Наши внешние дела меня стали меньше волновать, вероятно, благодаря составу нового правительства, в которое вошли люди, которых я знаю так близко и которым верю: АвксентьевПублицист, СавинковРеволюционер, публицист... Особенно последний. В нем есть все данные созидающей государственной воли.

Ваша судьба глубоко волнует меня. В революциях меня всегда пленяла сказочность неожиданных превращений: человеческих взлетов и падений. Только они выявляют на мгновение скрытые лики руководящих сил. Вся остальная обыденность революций, ил и муть растревоженных душ и вожделений — только естественный физиологический процесс, простой, как разложение трупа. Читать далее

Ветер с неба хлопья облак вытер,
Синим светом светит водоем,
Желтою жемчужиной Юпитер
Над седым возносится холмом.

Искры света — в диске наклоненном —
Спутники стремительно бегут…
А заливы в зеркале зеленом
Пламена созвездий берегут.

Мы с мамой говорили на днях о том, где и как придется проводить эту зиму: едва ли возможно будет уехать куда-нибудь на север. Для меня тогда прямой расчет зимовать в Коктебеле, но мама немного боится этого, и говорила о том, чтобы устроиться на самые неприютные месяцы в Феодосии и, кажется, хочет просить Вас, не отдадите ли вы ей комнаты. Об себе я ничего не знаю, так как все еще будет зависеть от того, буду ли я призван на военную службу, что решится 25 августа.

У нас неспокойно: пошаливают по дачам, хотя и несерьезно, у меня в мастерской были раз на рассвете, но не успели ничего дурного наделать, ни украсть. Я последнее время опять начал писать стихи. Сейчас стихи вытеснили живопись, и я пока в этом году, кроме акварелек для продажи, ничего не делал. Я в Коктебеле продал на 200 рублей. И еще 40 Юлия Феодоровна увезла в Петербург, чтобы пустить в продажу там. Если так будет продолжаться, то это прямо устроит материально мою жизнь и освободит от ненужной журнальной работы, о чем я всегда мечтал.

Голос — это самое пленительное и самое неуловимое в человеке. Голос — это внутренний слепок души. У каждой души есть свой основной тон, а у голоса — основная интонация. Неуловимость этой интонации, невозможность ее ухватить, закрепить, описать составляют обаяние голоса. Мы знаем, как обыденные слова разговорной речи по-особому звучат в голосах различных поэтов: как у Федора СологубаПоэт по-своему звучат «злой», «смерть», «очарование»; как у БрюсоваПоэт звучит «в веках», «пытка»; как БальмонтПоэт совершенно не похоже ни на кого произносит «Любовь», «Солнце»; а БлокПоэт — «маска», «мятель», «рука». Читать далее

О политических событиях: у меня впечатление, которое все более и более крепнет, что вся наша революция в конце концов окажется грандиозной германской провокацией. Мы уже побеждены Германией, и свержение самодержавия было тем куском сала, за которым мы не могли не полезть в мышеловку. И они знали это. Они действовали наверняка, и у нас психологически никакого иного выхода не было. Вся наша история Петербургского периода заключалась в принесении духовного развития народа в пользу чудовищному территориальному расширению. Явно, что теперь начинается обратный процесс: нас будут постепенно обрезать, то с запада, то с востока, но это духовно пойдет нам на пользу.