Новый пост
Свободная
история
Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы
статья

Обман за спиною революции

Я знаю, что теперь, когда ломится Россия от предательства и несчастий, когда лучшие граждане России в слезах и унынии, — совершенно не время говорить о браке; и — даже смешно и преступно. Пишу же я, когда разоблачен Ленин, впрочем, в сознании всех русских разоблаченный давно как социалист-революционер, продавший Берлину Россию что-то за 2 000 000 марок. Перед такими саванами о браке не говорят. И все же я крупинку скажу, последнюю крупинку. Читать далее

Никем вовсе не замечается, никому неведомо, что совокупление вовсе не необходимо, не физиологично, а — метафизично и мистично. Что оно не по «нужно», а «по очарованию» и «можем». И без очарования, хотя тоже есть и возможно, но это «случается», есть «редкий случай». Но всегда ему предшествует туман, влюбление.

Я работал, как собака в конуре: беги к телефону, лай ответ. Дети телефонят (безумно любят) — слушай сквозь работу. Шура вечно телефонила к подругам о здоровье. Письмо из П.: о разводе — ну, это интересно. Между всем этим строчу фельетон о Достоевском. И к этому — счет о монетах (ант.). И соображение об египтянах. Ках же тут не нагородить иногда и чепухи. «Простите ее грешному Василию», ведь он — устал. Помогите — устал.

И эта усталость — 30 лет.

«Рабочий человек» всегда был подробностью, и притом какой-то психологической, бездумной подробностью чужого существования, нашего. «Мы» жили, думали, предпринимали мировые задачи и то разрешали их, то не успевали в разрешении: но, во всяком случае, все движение в истории и всяческий ее смысл от начала и до наших дней исходил от кого угодно, а никак не от человека, бытие которого заключено между двумя тезисами: 1) получил заказ, 2) сдал его и получил плату. Читать далее

Россия будет раздавлена Германиею физически, после того как она была раздавлена ею духовно.

статья

Как начала гноиться наша революция

Республика есть только юность, всегда юность и ограничивается одною юностью. Она только до тех пор сохраняется, пока (почти физиологически) невинна, чиста, свежа, благородна. Как эти моральные качества исчезают из нее, она неодолимо превращается в монархию — все равно, сохраняется ли республиканская форма или нет. Ведь отвратительные Соединенные Штаты всеконечно не есть республика, а Торговая Компания, союз торгующих городов и «штатов», соединенных по мотивам удобства и выгоды, и которые не превращаются в монархию только по старческому мотиву всякой вообще неспособности зародить в себе ну хотя бы «любовь и преданность» к единичному лицу — крепость и традицию монархии. Штаты даже и не государство, а уродство. Просто — БЯКА. Читать далее

Наконец-то, наконец послышались в революции голоса настоящей правды — не ленинской, не германской, не провокаторской, а настоящей русской правды-матушки: это «Письмо жены офицера», «Рапорт о положении офицеров», поданный Главным комитетом союза офицеров армии и флота военному министру, и еще сообщение о забастовке инженеров на фабрике «Треугольник». Читать далее

Государственная публичная библиотека — бывшая императорская — очень смущена и взволнована в административном своем персонале. Читать далее

Кто прямо нападает, должен выслушать и прямой ответ. Кто прямо кричит — пусть выслушает и крик в лицо. Кто же такая буржуазия — эти люди в котелках, интеллигентного вида, не всегда в перчатках и часто в очках? Читать далее

Царь есть легенда и молитва. Царей нет ни в какой службе и действительности. Действительность — это вонь, и уже потому не может существовать «о самой себе», прочно, внедрено. Чем же живет она?

Вздохом, сожалением, душою. Она живет вот и нашей мечтою, которая «есть душа», т. е. «невидимое» действительности. Царь вот и может, и должен давать эту «надбавку» действительности — и замечательно, что чем странней государь и необычнее, тем больше eго любят, помнят, чтут.

Даже когда было народу страшно трудно около него.

Самые любимые наши цари суть самые страшные. Иван Грозный, Павел. Народ все простит царю, но не простит одной обыкновенности, вульгарности, повседневности.

(дожидаюсь трамвая)

Бодрость необходима для всякого дела, положительного и отрицательного; и как бы мы ни смотрели на «дело революции», несомненно в энергии ее сыграла первенствующую роль эта бодрость. Если бы ее побольше было в других сферах жизни, в других группах общества, тон жизни, пульс жизни несомненно поднялся бы.

Но мы все грустим, размышляем, колеблемся: и дело не спорится у таких гамлетов, или, скорее, у русских обломовых-гамлетов. В самом деле, в огромной толпе революционеров, как в особенности они показаны в документальной истории их, опубликованной в «Былом»Журнал, посвященный истории русского революционного движения. Выходил в 1906–1907 и 1917–1926 годах., нельзя указать ни на одну фигуру Обломова, ни на одного Гамлета с его «быть или не быть»… У революционеров — никаких «или»… у них только «быть»… это огромный плюс в революции, и даже, может быть, главный.

Мы можем сказать, что все пожелания хохлов лежат у них за пазухой, есть уже сейчас их полная собственность. Только, пока идет сражение, не надо выталкивать краюху из-за пазухи и крошить ее и торопливо есть: а пока надо биться с врагом плечо о плечо с братским народом, чтобы потом уже, победив врага, сесть за святую трапезу. Эта трапеза будет обоюдною и горячо радостною. Ни нам о хохлах нечего заботиться, ни им о нас. Мы воистину одно, один русский народ, как и столь же дорогие нам белорусы и Литва, которая при Гидимине уже гово­рила вся и без понуждения по-русски. Оставим империю власти и оставим только одно царство гармонии, порядка и любви.

Народная государственная, национальная жизнь, спасение коей было темою революции, выскользнула из нее. Мы впали в русскую мечтательность, в русскую бездельность. Совершенно забыв, что за сегодняшним днем следует еще очень много дней. Вообще, Петрограду естественно было выгуляться от переворота, и все ослепли, восторг переполнил душу. Это так чувствовалось, это не могло не чувствоваться. Но самому правительству нельзя было принимать участие в этом угаре, в этом упоении. Оно должно было стоять в стороне и работать, угрюмо работать. И прежде всего, лютее всего — беречь власть. Читать далее