Новый пост
Свободная
история

Константин Паустовский

С детских лет мне хотелось увидеть и испытать все, что только может увидеть и испытать человек.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Из Парижа приехал французский министр военного снабжения Альбер ТомаФранцузский посол. Он появился у нас, чтобы уговорить «доблестный русский народ» остаться верным союзникам и не выходить из войны. Этот коротконогий рыжебородый человек в изящном сюртуке показал в своих речах непревзойденный пример крика и выразительного жеста. Как-то он говорил с балкона резиденции комиссара Временного правительства. Тома говорил по-французски. Вряд ли в толпе, слушавшей его, был хоть десяток людей, знавших этот язык. Читать далее

Внезапно появилось множество крикунов. Важнее всего перекричать противника. Дешевая демагогия расцветала на унавоженных рынках. Крикунов даже привозили из-за границы.

С КеренскимМинистр юстиции, ранее член IV Государственной Думы совершенно не вязался министр иностранных дел, барственный историк профессор МилюковЛидер Конституционно-демократической партии, министр иностранных дел Временного правительства (с 15 марта 1917 года). Его седые синеватые волосы представлялись стерильными и ледяными. И весь он ледяной и стерильный, вплоть до каждого взвешенного и корректного слова. 

Дорогая Елена Степановна. Едим ваши сухари, ветчи­ну, оказавшуюся салом, и вспоминаем Ефремов. Да, те­перь не то! Обедаем у толстой дамы в соседнем доме, обе­даем, можете себе представить, довольно хорошо. Жарим яичницу. Погода у нас истеричная — то снег, то дождь, то еще что-нибудь. Оно, конечно, тепло, но все же мы будем Вам необычайно признательны, если Вы привезете желтое одеяло.

Настроение в Москве поганое…

В большинстве своем интеллигенция растерялась — великая, гуманная русская интеллигенция, детище Пушкина и Герцена, Толстого и Чехова. С непреложностью выяснилось, что она, за редкими исключениями, беспомощна в деле создания государственности.

Государство разваливалось, как ком мокрой глины. Провинция, уездная Россия не подчинялась Петрограду, жила неведомо чем и бурлила неведомо как. Армия на фронте стремительно таяла. Грохот обвалов старого времени сливался в сплошной гул. Идиллическое благодушие первых дней революции меркло. Трещали и рушились миры.

С каждым днем речи ораторов на митингах делались определеннее, и вскоре из сумятицы лозунгов и требований начали вырисовываться два лагеря, на какие уже разделялась страна: лагерь большевиков и рабочих и другой лагерь — на первый взгляд прекраснодушных, но бескостных и растерянных людей, лагерь интеллигенции — сторонников Временного правительства. Конечно, не всей интеллигенции, но очень значительной ее части.

Газета, где я работал, называлась странно: «Ведомости московского градоначальства». Никакого градоначальства в то время уже не было, как не было и никаких «ведомостей». Возможно, что газета называлась так потому, что редакция ее заняла бывший дом градоначальника на Тверском бульваре. Читать далее

Постепенно митинги в разных местах Москвы приобрели свой особый характер.

У памятника Скобелеву выступали преимущественно представители разных партий — от кадетов и народных социалистов до большевиков. Здесь речи были яростные, но серьезные. Трепать языком у Скобелева не полагалось. При первой же такой попытке оратору дружно кричали: «На Таганку! К черту!». Читать далее

На пьедестал памятника Пушкину влез бородатый солдат в стоявшей коробом шинели. Толпа зашумела: «Какой дивизии? Какой части?». Солдат сердито прищурился:

— Чего орете! — закричал он. — Ежели хорошенько поискать, то здесь у каждого третьего найдется в кармане карточка Вильгельма! Из нас добрая половина — шпионы! Факт! По какому праву русскому солдату рот затыкаете?!

Это был сильный прием. Толпа замолчала.

Когда солдат называл себя фронтовиком, ему сначала учиняли шумный допрос. «С какого фронта? — кричали из толпы. — Какой дивизии? Какого полка? Кто твой полковой командир?» Если солдат, растерявшись, не успевал ответить, то под крики: «Он с Ходынского фронта! Долой!» — его сволакивали с трибуны и заталкивали поглубже в толпу. Там он смущенно сморкался, вытирал нос полой шинели и с недоумением качал головой.

На митингах слова никто не просил. Его брали сами. Охотно позволяли говорить солдатам-фронтовикам и застрявшему в России французскому офицеру — члену французской социалистической партии, а впоследствии коммунисту Жаку Садулю. Его голубая шинель все время моталась между двумя самыми митинговыми местами Москвы — памятниками Пушкину и Скобелеву.

Уже четыре часа ночи. Ночь светлая, влажная. Я мед­ленно шел домой, прошел по Гранатному. Все спит. Я был в доме генерал-губернатора на заседании Ис­полнительного комитета. Круглый зал, облицованный бе­лым мрамором. Высокие узкие зеркала. Хрустальные лю­стры мерцают многоцветными вспышками. Читать далее

Людские сборища шумели на городских площадях, у памятников и пропахших хлором вокзалов, на заводах, в селах, на базарах, в каждом дворе и на каждой лестнице мало-мальски населенного дома. Читать далее

Был у Маруси Зеленцовой. Она теперь общественная деятельница. Вызвала она меня по экстренному делу — при Московском комиссариате будет издаваться газета, нужны сотрудники. Вчера выдали мне репортерский билет. А сегодня — весь день в редакции. Редакция в квартире бывшего на­чальника Охранного отделения Мартынова. На окне лежит забытая им во время побега каска. Всюду секретные телефоны. Газета носит сухое название «Ведомости Московского комисса­риата». Работы очень много. Все в кучу. Пишу статьи, репортирую, корректирую, ругаюсь с Марусенькой. Посту­пил я временно. После пасхи место за мной. 

У дверей, всюду стоят караулы. Обстановка револю­ционная.

На рассвете туманного мартовского дня я приехал наконец в радостную, взволнованную и грозную Москву.

Сегодня по Москве носился таинственный автомобиль и стрелял по патрулям, милиции и зданиям, где помещают­ся комиссариаты. Патрули стреляли по нем залпами. За­держали его где-то в Сущевской части. Читать далее

Я вспоминал месяц за месяцем свою жизнь, пытаясь найти то единое стремление, какое руководило мной за последние годы. Но я никак не мог определить его. Одно только я знал твердо, что ни разу за эти годы я не подумал о благополучии, об устройстве жизни. Мною владела одна страсть — к писательству. Читать далее

Пожалуй, в Ефремове живее и глубже идет переворот. Здесь больше сумятицы, больше нелепых слу­хов. Рождается новое, но пока еще очень громоздкое. Ко­митеты, комиссии, отделы, союзы, советы, бюро, комиссариаты, секретариаты, организации и прочее и прочее. По­этому все, что случилось в Ефремове, чище и проще.

Я уехал в Москву первым же поездом, с пропуском, подписанным комиссаром Временного правительства Кушелевым.

В этот день:

+9
В Петрограде
+10
В Москве
Индексы
24.68
Мясо парное
(1 сорт, пуд)
31.5
Лён отборный
(пуд) «посл. данные»
2.35
Зерно
(пуд)
183.5
Валюта
(10 фунтов стерлингов)