Новый пост
Свободная
история

Александр Блок

Я не боюсь шрапнелей. Но запах войны и сопряженного с ней - есть хамство.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Что же мне притворяться? Вероятно, да, еще и теперь не проснулась я: сегодня Вознесение, я вста­ла рано, в 7 ч., и пошла на Детинец; там растут березы и сирень, зеленая трава, на остатках стен, далеко под ногами сливаются Пскова и Великая, со всех сторон бе­лые церквушки и голубое небо — мне было очень хорошо, только отчаянно хотелось, чтобы и ты был тут и видел.

Я один из 3-х редакторов Чрезвычайной следствен­ной комиссии, хожу в Зимний дворец, читаю письма Николая Романова, работаю дома. И должен работать, соблюдая тайну. Надеюсь присутство­вать на допросах. Жалованье — 600 рублей. Если будет время, я бы приехал к тебе, моя маленькая Бу. Но я бы очень хотел, чтобы ты жила здесь, все-таки, если деньги тебя беспокоят, то, как видишь, не стоит о них думать; а ты бы тут лучше могла как-нибудь пристроиться или приготовиться к зиме.

Сегодня я дважды был в Зимнем дворце и сделался редактором. Муравьев пошлет телеграмму Лодыженскому (т. е. главному моему начальству в Минске), а так как он на правах товарища министра юстиции, то я надеюсь, что меня откомандируют. Не знаю, надолго ли, попробую. Сейчас взял себе Маклакова и прошу потом ВырубовуЛучшая подруга императрицы, а в пятницу хочу присутствовать на допросе Горемыкина. Жалованье мое будет 600 рублей в месяц. Сейчас читал собственноручную записку Николая IIРоссийский император к ВоейковуДворцовый комендант, генерал-майор свиты Николая II о том, что он требует, чтобы газеты перестали писать «о покойном Р.». Почерк довольно женский — слабый; писано в декабре. Его же — телеграмму, чтобы прекратить дело Манасевича-Мануйлова. Скучный господин.

Сидел у Идельсона, который осветил мне деятельность Комиссии, после чего мы с ним поехали в Зимний дворец, где я познакомился с председателем (Муравьевым). Кроме первого редактора (Неведомского) будут еще два: Гуревич и я. Завтра же я получу работу, которую возьму на дом, и должен исполнять ее в строгой тайне, пока результаты ее не станут известны Временному правительству. Так как я буду иметь возможность присутствовать и на допросах (о чем уже говорил с Муравьевым), дело представляется мне пока интересным.

Петербург сегодня очень величественен. Идет снег, иногда густой; природа, как всегда, подтверждает странность положения вещей.

Я пойду к Идельсону, который сегодня звонил мне и вторично предлагал занять место редактора сырого (стенографического) матерьяла Чрезвычайной следственной комиссии, т. е. обрабатывать в литературной форме показания подсудимых. Так как за это платят большие деньги, работать можно, кажется, и дома (хотя работы много), я, может быть, и пойду на этот компромисс, хотя времени (и, главное, должного состояния) для моего дела у меня, очевидно, не будет.

Я не отступлюсь от своего «дезертирства»: я семь месяцев валял дурака. Если меня спросят, что я делал во время великой войны, я смогу, однако, ответить, что я делал дело: редактировал Ап. Григорьева, ставил «Розу и Крест» и писал «Возмездие».

Из того, что ты пишешь о «старозаветных» барышнях и из того, что письмо нагло вскрыто, я вижу, что в Пскове пахнет войной, т. е. гнилью и разложением, боюсь, что пахнет даже всеми теми пошляками, которые арестованы. Как ты пишешь странно, ты не проснулась еще.

Дорогой Саша, отправляю Тебе 200 рублей, а 100 возвращаю Пашуканису. Если что не так, то вышлю 100. Спасибо еще раз за добрую Твою помощь мне в трудный момент. Крепко целую.

Сегодня пришла твоя телеграмма, я тебе ответил. Твоих писем не было, двух писем от меня ты тоже не получила. Трудно теперь сообщаться. Я обратился к Терещенке с просьбой, но ответа не получаю и мало надеюсь на него, потому что как раз эти дни длится кризис, ему не до того, да и хочет ли он, сомневаюсь. Читать далее

Мы (весь мир) страшно изолгались. Нужно нечто совершенно новое.

Внимательное чтение моих книг и поэмы вчера и сегодня убеждает меня в том, что я стоящий сочинитель.

Бесконечно опечалился я, что Ты был у меня и не застал. Я был у Сережи в Посаде. Когда увидимся, не знаю. Увидимся ли — не знаю. Ничего не знаешь. Грустно мне. Да и тоскую, что Аси нет со мной. Летом я буду делить время между Крюковым и Клином. Если бы Ты был в Шахматове, то хорошо бы было поглядеть на Тебя. Не приедешь ли Ты к нам на дачу? Был бы счастлив Тебя увидать. Читать далее

Так. образом, все, по обыкновению, безысходно... Всего этого я от тебя не скрываю, потому что так тебе же лучше, да ты, кроме того, умна и недолго способна тешиться побрякушками политического и другого свойства.

Ты прости, что я беспокою, но не знаю, как дальше жить будем. Пожили бы немного вместе. Может быть, впрочем, это слабость; но, если эта война будет еще продолжаться, я им сумею отомстить. Я знаю, в сущности, что зову тебя в ужасную жизнь, но не могу не звать, потому что только за тебя хватаюсь. Ты мне нужна как воздух, без тебя нечем дышать.

Из Москвы я торопился, надеялся застать тебя, вернулся 1-го, а ты уже… уехала. Я уже успел погрузиться в тоску и апатию, не знаю, зачем существую и что дальше со мною будет. Молчу только целые дни. Сколько уже я тебя не видел, как скучно и неуютно без тебя, а уже скоро старость. Так всегда — живешь, с кем не хочешь, а с кем хочешь, не живешь. Спасибо тебе за «Старые Годы» и за разовые другие заботы, единственный мой Бу. Очень без тебя трудно и горько. Зачем это? Господь с тобой.

Все будет хорошо, Россия будет великой. Но как долго ждать и как трудно дождаться.

Я живу у двух старых барышень, у ко­торых пансион для маленьких детей, они бывшие институтки, старозаветные, приветливые и любезные хозяйки до крайности. Если ты приедешь на время или подольше, всем будет очень удобно. А Псков — слов нет, какой хороший. Читать далее

Я приехал вчера… Ехал со всем комфортом в 1 классе на чистой постели, весь день говорил много и плохо по-французски с франц. инженером, отчего немного устал. Этот типичный буржуа увязался было за мной, но я улизнул от него и пришел пешком домой, чемодан мой донес солдатик, которого напоили и накормили. Невский без лошадей и повозок, как Венеция, был запружен народом весь благодаря отсутствию полиции, был большой порядок, всюду говорили речи, у Александра III (Трубецкого) сначала, говорят, была в руке метла, но я не видел, ее уже убрали…

А Люба уехала накануне моего приезда.

Ехать так, как я сейчас еду, — в первый день Интернационала, в год близкого голода, через полтора месяца (после) падения самодержавия. Да я бы на их месте выгнал всех нас и повесил. Международный вагон, I класс, в купе четверо (французский инженер, русский инженер, кто-то и я)! Я провалялся до 11-го часа. Солнце, снег временами. Читать далее

Мне очень беспокойно, и я хотела бы с тобой быть, помочь тебе в это головоломное время… Теперь я уже боюсь, чтобы ты оставался здесь, ведь грозят ленинскими действиями многие рабочие. Если тебя убьют, Лала, я тоже скапучусь — это я опять чувствую. Я тебя очень люблю.

Возраст: 36
Живет в: Петроград, ул. Офицерская, 57, кв. 21
Профессия: поэт
Работа: заведующий отделом писарей в 13-й инженерно-строительной дружине Всероссийского союза земств и городов

В этот день:

+11
В Петрограде
+10
В Москве
Индексы
24.68
Мясо парное
(1 сорт, пуд)
31.5
Лён отборный
(пуд) «посл. данные»
2.35
Зерно
(пуд)
183.5
Валюта
(10 фунтов стерлингов)