Новый пост
Свободная
история

Зинаида Гиппиус

У нас, русских, нет внутреннего понятия о времени, о часе, о «пора». Мы и слова этого почти не знаем.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Милый Дима. Очень печально, что все так случилось, но чем больше мы эту печаль почувствуем, тем будем умнее и осторожнее. Я верю, что ты меня любишь, ты же не можешь убедить себя, что я здесь весело и бодро укрепляю свое здоровье, пока ты так далеко больной и в неопределенности. Ты молчанием хотел дать мне понять, что тебе легче одному и чтоб мы не приезжали. Я осталась, но ты должен же знать, что мне-то это было в тысячу раз тяжелее, чем тебе легче.

Милый мой, бедный, ты меня прости, а ведь ты же не виноват, боль родит боль.

Твоя 3.

Письмо от Димы самое безнадежное. Значит окончательное «нет». Значит, все безвозвратно, бессмысленно было — наше сиденье здесь, и таким останется. Унизительно злюсь за то, что он мешает мне любить его, как надо.

Даже не помнится об этом жалком дворцовом убийстве пьяного Гришки. Было — не было, это важно для Пуришкевича. Это не то. А что России так не «дотащиться» до конца войны — это важно. Не дотащиться. Через год, через два (?), но будет что-то, после чего или мы победим войну, или война победит нас. Читать далее

Что я пишу? К чему эти вавилоны? ДимаПублицист и критик Дмитрий Философов — третья часть семейного союза Гиппиус и Мережковского. болен, это главное, и надо, чтоб он выздоровел. И моя мука, очевидно, что я чуть фатальным образом в состоянии полного созерцания и пассивности, это и есть. Читать далее

Я бы не могла самоубиться, кроме всего, еще и потому, что это было бы слишком откровенно. Слишком отдать, открыть себя людям, которым я вовсе не желаю ничего открывать. И вообще-то «стыдно» умирать, как стыдно быть несчастным. А умирать по собственной воле — открывать не только тело, но и душу тоже. Нет!

У меня нет графомании. Мне тяжело и лень писать. Но я заставляю себя, ибо это меня как-то «упорядочивает». Вместо чтения бесчисленных романов, которых я почти не понимаю, читаю машинально, в середине забываю начало...

Общей, нормальной «правды» нет. Для каждого она в его росте. И, вечно обманывая себя, ища не разности, а близости, ищешь своей правды у другого. Человеческое сумасшествие!

Превратилась в «уныльницу» — и очень скучаю вдвоем с собою. И стала очень ограниченною. Внешнего, реального как-то не замечаю. Замечу — забываю. Как сны: «Один другим, скользя, сменялся, и каждый был как тень, как тень...» Да, ведь это тоже о ДимеПублицист и критик Дмитрий Философов — третья часть семейного союза Гиппиус и Мережковского.. Читать далее

Бессмысленное состояние! Утешает физический декаданс. Но еще медленный.

ВейнингерОтто Вейнингер — австрийский философ и психолог. говорит, что «болезнь — всегда вина». Тут есть правда. Вина, но виноватить друг друга никто из людей не может, ибо все виноваты, и вина эта не перед друг другом. Не только за болезнь, но ни за что не могу я виноватить ДимуПублицист и критик Дмитрий Философов — третья часть семейного союза Гиппиус и Мережковского.. Но плакать о нем могу же я? Никто меня не слышит. И вот я плачу о нем, всеми своими внутренностями. Плачу о нем (не скрывать же) и ради себя, за себя, плачу о нем и ради него, за него, что бы я выбрала?

Мне, пожалуй, никто не нужен. Status quo — и покой, покой. Ценности потеряны. Душа оглохла.

Формулирую для себя коротко: я ДимеПублицист и критик Дмитрий Философов — третья часть семейного союза Гиппиус и Мережковского. совершенно ни на что не нужна, и никогда. И не то что не нужна, а в одно слово: ненужна. Когда он болен — ясно. Когда здоров —  тоже ясно. Для себя — что мне трудиться выписывать доказательства? Но нужен ли и он мне? Может быть — тоже нет? Может быть, никто никому не нужен, а только мечтанья и капризы все?

Нет, я не виню Диму ни в чем. Нет у него ни вольного, ни невольного греха. Он такой, и это им все сказано. Он Такой, и нет таких — не может же видеть. Нет же вины, если хочешь другому того, чего себе хочешь (напротив). Если этот другой бунтует — удивление, грусть, а не вина.

Нет вины, и никто — в ответе.
Нет ответа для преисподней.
Мы думали, что живем на свете…
Но мы воем, воем — в преисподней.

Человеческое сумасшествие — верить, вопреки знанию, и поступать по вере.

Конечно, ДимаПублицист и критик Дмитрий Философов — третья часть семейного союза Гиппиус и Мережковского. не приедет, и мы понапрасну здесь сидим. Напрасно, потому, что он хочет быть там без нас. Для меня это было бы ужасно, если бы не было уже все равно от отупения и плоской покорности. Я перестала верить, что могу что-либо изменить. И ни один палец мой не двигается. 

Я — на черной подкладке. Отлично знаю. Но — может быть я — на розовой. А жизнь на черной, и потому мы сходимся?

Иногда с величайшей яркостью, точно под прожектором, вижу то, что есть. Созерцаю, и —  ни одним пальцем не двигаю. Не могу, верно, и не хочу. Все равно.

Если начнется ударами, периодическими бунтами, то авось, кому надо, успеют понять, принять, помочь... Впрочем, я не знаю, как будет. Будет. Надоело все об одном. Выбора нет.

Я не фаталистка. Я думаю, что люди (воля) что-то весят в истории. Оттого так нужно, чтобы видели жизнь те, кто мо­жет действовать. Быть может, и теперь уже поздно. А когда придет Она или Оно — поздно наверное. Уже какое будет. Ихнее — ниж­нее, только нижнее. А ведь война. Ведь война!

Целая куча разномыслящих окрещена именем «пораженцев», причем это слово давно изменило свой смысл первоначальный. Теперь пораженка я, ЧхенкелиАкакий Чхенкели — грузинский социал-демократ, депутат IV Государственной думы. и — Вильсон. А ведь слово Вильсона — первое честное, разумное, по-земному святое слово о войне (мир без победителей и без побежденных как единое разумное и желанное окончание войны). А в России зовут «пораженцем» того, кто во время войны смеет говорить о чем-либо, кроме «полной победы». И такой «пораженец» равен «изменнику» родины. Да каким голосом, какой рупор нужен, чтобы кричать: война ВСЕ РАВНО так в России не кончится! Все равно — будет крах! Будет! Читать далее

Здесь трудно и тяжело жить, здесь слепо жить. Светит солнце, горит снег, кажется, что ничего не происходит. А ведь происходит! Глухие раскаты громов. Я могу здесь только приводить в порядок мысли. Или беспорядочно отмечать новые. Но о событиях, по газетам, да еще провинциальным, в углу — я писать не могу.

К вопросам «по существу» я уже не буду возвращаться. Только о данном часе истории и о данном положении России и хочется говорить. Еще о том, как бессильно мы, русские сознательные люди, враждуем друг с другом... не умея даже сознательно определить свою позицию и найти для нее соответственное имя.

Я уезжаю в Кисловодск. Не стоит брать с собой эту книгу. Записывать не около решетки Таврического Дворца можно лишь «психологию» (логические выводы все уже сделаны), а психология скучна. Вне Петербурга у нас ничего не случается, это я давно заметила, ничего, имеющего значения. Все только приходит из Петербурга, зачавшись в нем. И знать, и видеть, и понимать (и писать) я могу только здесь.

Не знаю, как нынешнюю зиму сложатся собрания на­шего ОбществаПетербургское религиозно-философское общество было основано в 1907 г. На собраниях выступали философы, религиозные деятели, политики, журналисты, литераторы, теософы: Розанов, Мережковский, Бердяев, Франк, Керенский, Струве и многие другие.. Думаю, мало что выйдет. Первая «военная» зима прошла очень остро, в борьбе между «нами», ре­лигиозными осудителями войны как таковой, и «ними», ста­рыми «националистами», вечными. Вторая зима (15-16) нача­лась, после долгих споров, вопросом «конкретным», докладом Философова о церкви и государстве по поводу «запи­ски» думских священников, весьма слабой и реакционной. Были, с одной стороны, эти священники, беспомощно что-то лепетавшие, с другой стороны, — видные думцы. Между прочим, говорил тогда и Керенский. Читать далее

в этот день::

-10
В Петрограде
-15
В Москве
Индексы
22
Мясо парное
(1 сорт, пуд)
24.5
Лён отборный
(пуд)
2.35
Зерно
(пуд)
144
Валюта
(10 фунтов стерлингов)