Новый пост
Свободная
история

Андрей Белый

Я не знаю, когда, кто кого впервые укусил, но вижу: все давно перекусаны; все - вам­пиры, без исключения; поэтому все давно кусают друг друга.

Без вымысла

Проект 1917 — это события, произошедшие сто лет назад и описанные их участниками. Только дневники, письма, воспоминания, газеты и другие документы

Заседание Совета Религиозно-философского общества у Карташёва при участии МережковскогоПоэт, драматург, литературный критик, один из основателей символизма, Андрея Белого, священника Соловьёва, протоирея Аггеева и меня, да ещё Мейера. Обсуждали вопрос о всероссийском съезде деятелей религиозно-философских обществ, здешнего, Московского, Тифлисского, Киевского, Рыбинского, Ярославского, Нижегород­ского и иных. Местом съезда избрана Москва, временем — Пасха 1917 года.

Мережковский вёл себя неприлично: сравнивал Булга­коваРелигиозный философ, публицист с Восторговым, говорил, что ему не о чем говорить с Флоренским, Вячеславом Ивановым, которого он даже видеть не может. Карташёв указал ему, что его точка зрения на съезд — Протопоповская подтасовка выборов в 3-ю Думу и что психология его — типично бюрократическая, «Горемыкинская».

У меня уже есть билет, и я выезжаю из Москвы. Боюсь одного: подкрадывается легкая простуда; если она не разразится болезнью, то буду у Вас в понедельник или во вторник. 

Славянофилы — сектанты России. Начало поэзии БлокаПоэт-символист в непроизвольном славянофильстве. Необычайный разлив русских вод, превышающий своим ярким порывом порывы славянофильства, ломает в поэзии Блока византийско-хлыстовский «style russe», обнаруживая довизантийскую бездну России, ту древнюю бездну, в которой ломается в нас представление «русский» в многообразии голосов. Эти «попики», «чертенята» второго этапа поэзии суть не русские, а Радимичи, Вятичи, Кривичи. Читать далее

Я ничего не имею против того, чтобы быть солдатом. Но... сейчас роятся в голове работы: 1) надо бы кончить одну начатую рукопись, 2) надо бы при­ ступить к продолжению 2-ой части «Моя жизнь». И говоря откровенно, я был бы благодарен отсрочке. 

Пашуканис мне дал обязательство принять на себя в счет гонорара, который он будет выплачивать мне, вернуть мой долг Саше (те 800 рублей — так ведь кажется? — которые СашаПоэт-символист так ласково одолжил мне). Перевожу сегодня по его просьбе 250 рублей из числа тех денег, которые я должен Саше. Препровождаю также при этом письме ту бумажку, которую мне выдал Пашуканис. Он извиняется, что на несколько дней опоздал; но он просит непременно, чтобы я, а не он, перевел Вам эту сумму.

Я начинаю все глубже и глубже чувствовать полное расхождение с Москвой; и знаете, я подмечаю странное свойство литературных москвичей: они все психически больны неумением оставаться с собою. Это — болезнь. Это какой-то взаимный вампиризм. Знаете, какая характерная черта укушенного вампирами? Та, что он сам превращается в вампира. Я не знаю, когда кто кого впервые укусил, но вижу: все давно перекусаны; все — вам­пиры, без исключения; поэтому все давно кусают друг друга: ни у кого нет ни одного неискусанного места в душе; все покрыто укусами; даже более того: коростом от бо­лячек. И вот этот-то корост и создает иллюзию выносливости и здоровья: создает ил­люзию способности говорить и общаться 24 часа в сутки в продолжение ряда меся­цев. Я думаю: первый симптом оздоровления многих было бы явное схождение с ума, выражающееся в крике «благим матом»; в этом крике «благим матом» был бы уже симптом оздоровления. Видите: моя психология «скандала» растет. Я уже в обществе начинаю грубить.

Встань, возликуй, восторжествуй, Россия!
Грянь, как в набат, —
Народная, свободная стихия
Из града в град!

Я в работе своей сосредоточился совершенно сознательно на круге тем, не имеющем ничего общего с современностью, вообще не умею я систематически рабо­тать над тем, чем эмоционально бываю захвачен я.

Так, на темы, затронутые 1905 годом, как писатель я мог лишь откликнуться в 1910 году (в романах «Серебряный голубь», «Петербург») потому, что лишь к этому времени несколько улеглись эти темы в душе; работа невозможна без некоторой доли спокойствия. Думаю, что тема войны есть тема моей работы далекого еще будущего.

Работать, вообще думать, распо­лагать собой невозможно в Москве без грубых, обижающих людей приемов. Пока еще есть у меня остатки вежества, люди поступают со мной насильнически; вероят­но, я скоро очень дойду, как и не раз доходил, до того аспекта в себе, который я в себе ненавижу и который мне — верьте же! — не присущ: Андрей Белый — Весь в скандалах поседелый... Читать далее

Прошу дать место на моей сегодняшней лекции Марье Михайловне ЗамятнинойДомохозяйка Вячеслава Иванова. по возможности ближе.

Дорогой Михаил Васильевич.

Приехал в Москву. И сейчас был поднят вопрос о журналеРечь идет о журнале «Супремус», первый выпуск которого готовился Малевичем зимой 1917 года.. Мои типографы, с которыми я вошел в соглашение в материальном смысле, взяты, что и подорвало мое желание издать на свой страх. Денег понадобилось 500 руб. на издание 1200 экземпляров. Что я думал из своего жалования, которое я получаю на службе, постепенно выплачивать. Если Вы сможете сколько-нибудь собрать, то ладно, а если нет, то шлите статьи в отдел театра: будем печатать оперу «Победа».  Читать далее

Россия

Луна двурога.
Блестит ковыль.
Бела дорога.
Летает пыль.

Здесь сонный леший
Трясется в прах.
Здесь — конный, пеший
Несется в снах. Читать далее

Вчера была лекция Бердяева. Гнусная какая-то пародия на то, что происходит в жизни и в искусстве. Андрей Белый сказал счастливый экспромт, но актерствует же он. После Грищенко напал на них обоих, сразу атмосфера сгустилась. Гришка (ГрищенкоАлексей Грищенко — украинский живописец, график, искусствовед и художественный критик.) объявил Бердяеву, что он не имеет права говорить об искусстве и что он мертвый человек. С Белого сразу слетела личина, и он крикнул: «Ах, если мне до искусства нет никакого дела, я варвар, я дикарь!» И я возненавидела Белого вчера, а сегодня, может быть, удастся говорить с ним.

На нас тела, как клочья песни спетой...
В небытие
Свисает где-то мертвенной планетой
Все существо мое.

В слепых очах, в глухорожденном слухе
Кричат тела.
Беспламенные, каменные духи!
Беспламенная мгла!

Я чуть не плачу. Совсем собрался к Вам, но накануне отъезда разболелся (инфлуэнца, потом катар и т.д.) и проболел неделю, именно те дни, которые рассчиты­вал пробыть с Вами, у Вас: собачья жизнь! Позвольте же мне перенести мой приезд, если Вам это ничего: приеду тотчас же после первого декабря.

Много интересных людей собиралось в кафе журналистов на Столешниковом переулке. Под это кафе журналисты сняли в складчину пустующую квартиру на третьем этаже. Там ночи напролет длилось за крошечными столиками дымное и веселое собрание. Можно встретить Андрея Белого и меньшевика МартоваРеволюционер, лидер меньшевиков, Брюлова и Бальмонта, слепого вождя московских анархистов Черного и писателя Шмелева, артистку Роксанову — первую чеховскую «чайку», Максимилиана Волошина, поэта Агнивцева и многих журналистов и литераторов всех возрастов, взглядов и характеров.

Миг, комната, улица, происшествие, деревня и время года, Россия, история, мир — лестница расширений моих; по ступеням ее я  всхожу...  к ожидающим, к будущим: людям, событиям, к крестным мукам моим; на вершине ее — ждет распятие; мое платьице из пунцового шелка, отсюда, из этого мига, мне кажется: багряницей моею; мне кажется: я тащу на себе деревянный и плечи ломающий крест; стая воронов обгоняет меня, задевая крылами; в клювах их все железные гвозди: проткнутый, я повисну на них; представляется мне: ветер рвет багряницу; под бременем падаю я; у ног моих яма; с годами она зарастает невнятными травами.

РОДИНЕ

В годины праздных испытаний,
В годины мертвой суеты —
Затверденей алмазом брани
В перегоревших углях — Ты.

Восстань в сердцах, сердца исполни!
Произрастай, наш край родной,
Неопалимой блеском молний,
Неодолимой купиной.

Из моря слез, из моря муки
Судьба твоя — видна, ясна:
Ты простираешь ввысь, как руки,
Свои святые пламена —

Туда, — в развалы грозной эры
И в визг космических стихий, —
Туда, — в светлеющие сферы,
В грома летящих иерархий.

Развалы

Есть в лете что-то роковое, злое...
И — в вое злой зимы...
Волнение, кипение мирское!
Плененные умы!

Все грани чувств, все грани правды стерты;
В мирах, в годах, в часах
Одни тела, тела, тела простерты,
И — праздный прах.

В грядущее проходим — строй за строем —
Рабы: без чувств, без душ...
Грядущее, как прошлое, покроем
Лишь грудой туш.

В мятеж миров, — в немаревные муки,
Когда-то спасший нас, —
Простри ж и Ты измученные руки, —
В который раз.

в этот день:

Сегодня день рождения у
Вячеслав Иванов
-6
В Петрограде
-13
В Москве
Индексы
24.68
Мясо парное
(1 сорт, пуд)
35
Лён отборный
(пуд)
2.35
Зерно
(пуд)
144
Валюта
(10 фунтов стерлингов)